DEEP PURPLE - 2026
Новое Интервью Ричи журналу Vintage Guitar, лето-осень 2026 года:
«Поздравляем с выходом бокс-сета «The Temple Of The King». Ремастеры «Ritchie Blackmore’s Rainbow» и «Rainbow Rising» звучат очень здорово. Словно переносишься в 1975 год.
Ritchie: Думаю, мы все бы хотели перенестись в 1975 год (смеется).
Какие у вас воспоминания об уходе из Deep Purple?
Я был в ступоре. Мне нужно было сбежать от этого чудовища. Я написал им письмо с заявлением. Мне не хотелось, чтобы группа воспринимала это как шутку, поэтому написал все, что чувствовал. У меня был конфликт с Яном Гилланом. Мы с ним две альфы. Мне кажется, он хотел, чтобы группа подчинялась ему, однако я тоже привык управлять группой. Мы сталкивались лбами. Другим фактором были гастроли. Я больше не мог столько гастролировать. Они превратились для меня в фобию; мне стало очень трудно куда-то ездить и ночевать в отелях, меня будит малейший шум. Раньше я носил беруши; перепробовал все, но ничего не помогает.
Можете рассказать о своем уходе из Deep Purple в 1975 году?
Мне тогда казалось, что вся группа сильно избаловалась. Наш менеджер пытался организовать тур. Он спрашивал: «Как насчет января?». «Нет, у меня свадьба!». «Как насчет февраля?». «У меня отпуск!». И так до бесконечности. Дошли до июля, и все равно не смогли ни о чем договориться. Я думал: «Не понимаю эту группу. Музыка должна быть на первом месте». И мне пришла мысль: «Может стоит найти клавишника и барабанщика, создать другую группу».
Я хотел записать песню под названием «Black Sheep Of The Family» группы Quatermass, они были моими друзьями. Ее сначала играли участники ливерпульской группы The Big Three – прекрасный гитарист и замечательный певец. Когда я услышал, как мой друг и барабанщик Мик Андервуд включал ее в школе, я сказал: «Отличная песня!». Это Мик познакомил меня с Яном Гилланом; я искал вокалиста, так начиналась Deep Purple.
Чем вам так понравился Ян?
Когда я услышал Роберта Планта в клубе Mothers в Бирмингеме, то понял, что нам нужен певец, который мог бы конкурировать с этим всемогущим голосом. Ян выглядел как Джим Моррисон и умел кричать. Он был идеален. Под конец мы с ним начали сталкиваться лбами, потому что оба любим все контролировать.
Они все были очень образованными людьми, а я в группе был главным идиотом, с академической точки зрения. Я неосознанно искал немного туповатых, но хороших в музыкальном плане людей.
Чем так выделялся Ронни Джеймс Дио?
Когда я записал «Black Sheep of The Family» с Ронни, все случилось так быстро, что я подумал: «Вау! Я к такому не привык!». Я привык как минимум две недели проводить в студии, обычно большая часть времени уходила на запись барабанов. У нас уходило две недели, чтобы закончить одну песню. А «Black Sheep Of The Family» мы завершили за полдня. Я подумал: «Так записываются другие группы? Приходят, записываются и все?». Я к такому не привык.
Вы записали «Black Sheep of The Family», еще будучи в составе Deep Purple?
Да. Я представил эту песню Deep Purple, но Ян Пейс сказал: «Раз не мы ее написали, то и авторских не получим». Я ответил: «Верно, но это не должно мешать нам ее играть». Ему же это было не интересно. Это был еще один повод уйти из группы. Я подумал: «Какая глупость».
Поработав с Дио – проведя сессию днем и сразу все закончив… Я к такому не привык. Я устал летать сначала в Аргентину, потом в Японию, потом в Норвегию. Это были перегрузки. Мне нравилось выступать, но переезды меня отталкивали; меня начинало тошнить и случались панические атаки.
Какие у вас воспоминания о записи первого альбома Rainbow?
Я только жалею, что слишком медленно записал «Man On The Silver Mountain». Лучше бы я записал ее побыстрее. Я был так рад, что сделал что-то без Deep Purple. До этого я был словно прикован к этому монстру, но эта работа доказала, что я способен что-то сделать сам. Для меня это было облегчением. Во время «Rainbow Rising» я уже осознал, что могу справиться сам; мне лишь нужны правильные музыканты. Тогда мы взяли Кози Пауэлла и полностью поменяли состав. Потом пришел Джимми Бэйн.
Ремастер «Stargazer» звучит прекрасно.
Это одна из моих любимых песен. Я увлекался таким филармоническим, восточно-симфоническим роком. Никто такого не делал. Гаммы были довольно необычные – словно турецкие. Я использовал их при написании песни. Дио был очень полезным и схватывал на лету. Он понимал, что надо петь, и помогал с некоторыми инструментальными партиями. Это было удивительно, потому что в другой группе такого у меня никогда не было. Мы просто записывали все, что я предлагал. А тут у меня был человек, помогавший с аранжировкой. Получилось здорово, но в песне совсем нет баса (смеется). Я находился в Японии во время микширования. Я был сильно недоволен нашим продюсером, Мартином Берчем. Я позвонил ему и сказал: «Совсем нет баса! Какого черта?». Они попытались добавить один децибел баса на этапе пресса, но меня это всегда корежило. В песне слишком много высоких частот.
Вы помните, какое оборудование тогда использовали?
Я играл через сто и двухсотваттные Маршаллы. У меня их было много. Я принес мой Вокс ребятам из Маршалл и сказал: «Мне хочется, чтобы ваш усилитель звучал так же». У Вокса был отличный звук с перегрузом, я не мог добиться такого от Маршаллов. Они возились с паяльниками, вытаскивали резисторы, вставляли конденсаторы, пытались добиться для меня такого же звука, но у них так и не получилось. Я играл очень громко. Джим Маршалл порой заходил и говорил: «Так и знал, что здесь ты». В итоге они засунули мой Вокс в корпус Маршалла (смеется).
На фото вы обычно со Стратокастерами, но вы же любили 335.
Первые годы с Deep Purple я играл на вишнево-красном ES-335 с точками на грифе. Я обожал эту гитару, такие гитары были редкостью. Я оставил ее в Англии, когда спешно переезжал; пришлось мигрировать в Америку из-за налогов. Налоги в Англии подняли до 82 процентов, и мой бухгалтер сказал: «Тебе придется переехать в Америку». Я ответил: «О, мне так не хочется туда ехать! Америка слишком большая». Я много гитар оставил в Англии. Бог знает, где они сейчас. Я слышал, один из моих Гибсонов сейчас на выставке в Кливленде.
Я долго привыкал к Страту, потому что у Стратов такой колючий звук. Мне нравился звук Хендрикса, поэтому я продолжал на них играть, но первые два-три года мне было некомфортно. Я шкурил дерево между ладами, придавая ему округлую форму, чтобы было больше пространства для игры бендами. Я всегда так делаю. На Гибсоне не было такой необходимости, потому что там стояли большие лады.
Любили пользоваться эффектами?
Никогда. Мне нравится подключать гитару и извлекать звук без всяких эффектов. Я не пользовался эхо или всякими фейзерами и флэнджерами. Я играл прямолинейно, наверное, это скучно, но я так привык. Я только разогревал усилители до перегруза, и все. Я был слишком поглощен тем, что буду играть. Я не хотел, чтобы педалборд съедал сигнал и делал звук слабее.
Помню, как-то в Японии к моему помощнику подошел Джон МакЭнрой и спросил: «Какими эффектами пользуется Ричи?». А помощник ответил: «Он не использует эффекты». МакЭнрой сказал: «Не может быть! Я их слышу».
Я всегда считал, что усилитель должен правильно звучать сам по себе, и не хотел ничего портить.
Вы осознаете собственную значимость для гитарного сообщества?
Не особо. Расскажите – мое эго хочет это услышать (смеется).
Есть гитаристы, которые одеваются как вы, скаллопируют грифы и играют прямо как вы. Ваше выступление на Калифорнии Джем в 1974 они воспринимают как вершину рок-гитаризма.
Я всегда был немного недоволен этим выступлением. Я был в таком бешенстве из-за всего, что творилось за кулисами, что плохо играл. Я был в гневе и просто не мог успокоиться и играть.
На чем вы играете сейчас?
В основном на акустике. Я коллекционирую гитары Альварез, сделанные Яри. Он сделал мне под заказ несколько гитар, они невероятные.
Какие у вас отношения с музыкой Ренессанса?
Я подсел на нее еще в 1972 году. Проходил концерт с Deep Purple, я возвращался в отель и слушал музыку Ренессанса. Меня спрашивали: «Что за чертовщиной ты занимаешься? Ты же рок-н-рольщик!». А я отвечал: «Только на сцене». Мне нравится все, что связано с XVI веком. Я собираю мандолы, никельхарпы, колесные лиры, я научился на них играть, чтобы впечатлять окружающих, хотя на самом деле получается не очень.
Оттенки такого звучания заметы и в вашем рок-каталоге.
Они всегда там были. Даже в песнях вроде «Sixteenth Century Greensleeves», это рок, но в ней была та же тема, так что эти стили не так уж далеки друг от друга. В то же время, я не пурист. Я люблю слушать настоящую музыку Ренессанса, но сам ее не играю. Она усваивается у меня в голове, и я пытаюсь перенести ее на свой инструмент в роковом ключе.
Эпохи барокко и ренессанса хорошо ложатся в формат рок-композиции.
Бах всегда был в моем подсознании. Когда я начинал учиться на гитаре, меня учили играть Баха. Я думал: «Погодите… Мне хочется звучать как Бадди Холли! Не хочу звучать как Бах». Позднее музыка Баха меня тронула, и я стал его большим фанатом. Я знал все его вещи. Не то что бы я мог все их сыграть – его музыка слишком строгая, чтобы я мог ее исполнять, поэтому я пошел немного в другом направлении. Но его музыка всегда у меня в подсознании. Мне нравится, как Бах обыгрывал переходы между аккордами, его глубокие минорные вещи.
Из гитаристов меня в основном впечатляют те, что исполняют кантри, а они обычно играют в мажорных тональностях. Они феноменальны; обожаю Альберта Ли, один из моих любимых гитаристов и хороший друг. Но меня трогают минорные вещи. Наверное, тут чувствуется влияние Иоганна; у него больше таких драматичных минорных гармоний, чем счастливых. Я не хочу звучать счастливо. Я хочу звучать грустно и печально (смеется).
Когда я только начинал с Deep Purple, мне хотелось создать себе образ. Я хотел быть похожим на персонажей из фильмов ужасов студии Hammer. Я их обожал. Не Винсента Прайса, потому что он много улыбался. Но других. Мне хотелось создать себе такой образ и немного быть похожим на чудовище – человеком со странностями.
Как Кристофер Ли.
Кристофер Ли – в точку! Но все вышло из-под контроля, потому что теперь меня воспринимают как чудака, который никогда не улыбается… Мне это нравится. Я столько работал над этим образом. Все в группе давали интервью, дружелюбно улыбались, а я подумал: «Мне нужно представить себя другим персонажем».
Концертные записи с немецких концертов на бокс-сете «Temple Of The King» сносят крышу.
Я тогда пять дней просидел в тюрьме и пять ночей не спал.
Как это случилось?
К сцене подошла девушка с запиской для группы, и я увидел, как ее по голове ударил один из охранников. Я подумал: «Ему это с рук не сойдет». Пошел и ударил его ногой по голове. Сломал ему челюсть.
Это был конец. У всех выходов стояли полицейские, ждали, когда я закончу концерт. Мой весьма изобретательный помощник предложил: «Мы спрячем тебя в один из флайт-кейсов и вывезем за границу». Я залез во флайт-кейс, и меня вывезли на зону для погрузки, где двое полицейских стали спрашивать, что находится внутри кейса. Помощники ответили: «Усилители». Потом подошел кто-то еще и сказал: «Дайте посмотреть, что у вас там!». Я выпрыгнул оттуда как из табакерки. Меня вытащили из кейса, начали бить, а потом увели. Опыт не из приятных. Они что-то добавляли мне в еду, что невозможно было есть. Потом били ногами, чтобы я не мог уснуть. Когда я вышел оттуда, то сразу же поехал на концерт в Мюнхен, а его еще и записывали – самое подходящее шоу (смеется)! Я был голоден, измотан, напуган и сильно расстроен. Когда тебя сажают в баварскую тюрьму, там делают все, чтобы ты точно мучился. Может, это помогло мне при игре, но не думаю. Когда я вернулся туда 10 лет спустя, мне вручили ключи от города.
Планируете новые выступления?
Когда тебе 81 год, приходится учитывать многие медицинские моменты. Я все еще могу играть на гитаре, но я отказался от путешествий. Мы хотим организовать концерты в маленьких театрах на Айленде (Лонг-Айленд).
Я мог бы провести серию концертов Rainbow, но у меня четыре грыжи в позвонках, так что для этого придется идти к моему специалисту по спине и делать укол. Тогда я смогу стоять с гитарой. Я так делал во время последнего тура Rainbow по Европе.
Мне поступают предложения сыграть в Мэдисон Сквер Гарден, но нам с женой, Кэндис, так нравится играть наш кроссовер между средневековьем и ренессансом. Порой я подключаю Страт и веселюсь, так что я разрываюсь между этими направлениями.
Работаете сейчас над какими-то проектами?
Мы с Кэнди написали новые песни, к нам летит продюсер, но это не роковые песни. Я знаю, что фанаты хотят услышать Rainbow, но мне для этого нужны сильные певцы. Дио был великолепным певцом. Гиллан был великолепным певцом. Грэм Боннет отлично справился с «Since You Been Gone»… Но… бывают дни, когда я говорю: «Сделаем это!» (c)
2026, Interview by Vintage Guitar
Чем вам так понравился Ян?
Когда я услышал Роберта Планта в клубе Mothers в Бирмингеме, то понял, что нам нужен певец, который мог бы конкурировать с этим всемогущим голосом. Ян выглядел как Джим Моррисон и умел кричать. Он был идеален. Под конец мы с ним начали сталкиваться лбами, потому что оба любим все контролировать.
2026, Interview by Vintage Guitar
